Из книги Григория Пятигорского “Виолончелист”
В моей педагогической деятельности возникали острые проблемы, требовавшие разрешения.
Я знал, как заставить служить искусству учащихся, обладавших ярким темпераментом: их я учил, как использовать свои эмоции. Но лишенные воображения, холодноватые были так же мало приспособлены для своей профессии, как слишком эмоциональные дантисты – для своей.
Я попал в трудное положение с одним студентом, которого особенно любил. Его талант покорил меня. Эмоциональный, с хорошим вкусом, обладавший отличными специфическими качествами инструменталиста, он, как мне думалось, был прирожденным виртуозом. Никогда так страстно я не стремился передать другому все, что знал сам. Рассчитывая еще больше пояснить свои замыслы примерами, я играл ему на уроках, неоднократно повторяя отдельные эпизоды и целиком пьесы, которые он разучивал. Я критиковал, хвалил, анализировал и снова играл, стараясь (и временами добиваясь этого) превзойти самого себя.
Чем усерднее я трудился, тем менее довольным он казался. Он играл хуже и хуже, и процесс этот от урока к уроку становился заметнее, пока все его основные достоинства почти не исчезли. Сердце разрывалось, когда я наблюдал этот упадок, и не будучи в состоянии найти причину, испытывал особое чувство смятения и своей вины. Почему другие, менее одаренные студенты делали великолепные успехи, тогда как он, пользовавшийся, быть может, более содержательными уроками, чувствовал себя подавленным и не двигался вперед?
Необходимо было найти причину. Однажды, бессоной ночью, когда я думал о моей неудаче, меня внезапно осенила мысль: не в моей ли чрезмерной горячечности беда? Играя ему по любому поводу, не отнимал ли я у него надежду успешно соревноваться со мной?
На следующем уроке в моей игре было не менее промахов, чем в его собственной. И глядя, как оживилось его лицо, я понял, что стою на верном пути. Отныне уроки стали продолжительными и частыми. Я умышленно продолжал играть, хуже и хуже, а он приобретал все большую уверенность. Его успехи были поразительными. И ни с чем нельзя было сравнить мое удовлетворение педагога, когда после блестящего выступления на выпускном экзамене он сказал товарищам: “Пятигорский, безусловно, прекрасный преподаватель, но что за никудышный виолончелист!”
Величайшим желанием было
послушать великого виолончелиста Пабло Казальса. Однажды я с ним встретился, и моя мечта,
казалось, вот-вот осуществиться. Но по иронии судьбы играть пришлось
мне. Это было в гостях у Мендельсонов, в доме, наполненным творениями Эль
Греко, Рембрандта и Страдивари. Франц Мендельсон, сын банкира, сам
талантливый виолончелист, позвонил по телефону и спросил, не могу ли я
посетить его – у него сейчас гость, который хочет послушать мою
игру.
“Господин Казальс!”… И меня подвели к высокому лысеющему человеку
с трубкой. Он сказал, что рад встрече с молодыми музыкантами – Серкиным и
мною. Рудольф Серкин, задыхаясь от волнения, стоял рядом и, казалось,
подобно мне, старался побороть робость. Руди уже играл до моего
прихода, и теперь Казальс хотел послушать нас вместе. На пюпитре рояля я
увидел ре-мажорную сонату Бетховена. “Что же Вы не играете? “ –
спросил Казальс. Нервничая, едва слушая друг друга, мы продемонстрировали
довольно жалкую интерпретацию, оборвав сонату где-то в середине. “Браво,
браво! Замечательно!”-зааплодировал Казальс. Франц принес ноты
виолончельного концерта Шумана, который Казальс захотел послушать. Никогда
не играл я хуже. Казальс попросил сыграть что-нибудь Баха. Вконец
раздраженный, я познакомил слушателей с трактовкой, вполне достойной
исполнения произведений Бетховена и Шумана.
- Замечательно!
Великолепно! – сказал Казальс и обнял меня.
В смятении я
ушел. Я знал, что играл очень плохо, но тогда почему же он, мастер,
хвалил и обнимал меня? Такая явная неискренность огорчала меня
сильнее всего.
Тем большими были мои стыд и радость, когда
лет через пять я встретился с Казальсом в Париже. Мы обедали вместе,
играли виолончельные дуэты, а потом я играл ему до поздней ночи.
Взволнованный его сердечной теплотой, счастливый, я признался в том, что
думал после его похвал в Берлине. Вдруг он страшно рассердился и схватил
виолончель. “Слушайте! – он сыграл фразу из бетховенской
сонаты.
- Вы помните, что сыграли это именно такой
аппликатурой? А, здесь, разве вы не начали пассаж смычком вверх, вот
так!” и так он прошелся по сыгранным мной тогда произведениям Шумана и
Баха, каждый раз подчеркивая все, что ему понравилось в моей передаче. “А
что до остального, – добавил он горячо, – оставим это для невежд и тупиц,
которые судят, лишь подсчитывая ошибки. Я могу быть благодарным, и вы
также, даже за одну ноту, одну замечательную фразу”.
И я ушел,
чувствуя, что общался с великим артистом и другом.